Рассказ русской балерины Тамары Карсавиной, из архива Всемирной панорамы. № 281-36 от 6 сентября 1914г.
Так много писалось в газетах о том, что приходилось переносить русским в Германии, что нового ничего не прибавишь к этому. Лишь несколько интересных черточек, еще не отмеченных и касающихся собственно не германских впечатлений, а английских и французских.
Я закончила свои гастроли в Лондоне в конце июля по новому стилю и собиралась провести август где-нибудь в Италии. Хотя уже были в газетах кое-какие провозвестники наступающей грозы, но в Лондоне царила спокойная уверенность в том, что неожиданный конфликт держав удастся покончить миролюбиво, чему, конечно, не мало способствовала только что опубликованная речь сэра Эдуарда Грея.
Тем не менее, когда я получила телеграмму от мужа, жившего в Париже, с сообщением о том, что он ожидает меня в Париже, почему и предлагает мне немедленно выехать для того, чтобы как можно скорее выехать в Россию, я поняла, что положение, действительно, серьезно.
Выехала я из Лондона в Париж на другой же день вечером. Париж представлял уже совсем другую картину, чем Лондон. Чувствовалось влияние войны. Всегда оживленный Париж был еще оживленнее: но в этом шуме чувствовалась какая-то сосредоточенность, не совсем обычная парижанам. Одновременно с увеличивавшейся уверенностью в близости войны падали и курсы бумажных денег—не только иностранных, но и французских. В магазине покупателей прежде всего спрашивали:
— Есть ли у вас золото?
Я не могу сказать, чтобы такое недоверие к собственным кредитным билетам не способствовало возрастанию тревоги в населении, почему я думаю, правительство хорошо сделало, предприняв против этого необходимые меры, внесшие успокоение в народную массу. Ко времени моего приезда агентство Кука уже отказывалось выдавать билеты в Россию через Германию, предупреждая, что путь небезопасен. Тем не менее нам удалось купить в железнодорожной кассе билеты в Петроград через Берлин. Друзья и знакомые пытались отговорить нас от рискованной поездки, но мы все же решились: мы уговорили себя, что поездка эта не может быть очень опасной, раз нам все же выдали билеты. Выехали мы первого августа (нового стиля) и лишь по дороге узнали об объявлении войны России Германией.
Но поздно было уже думать о возвращении в Париж—да и смысла не было, так как все русские в это время испытывали одно лишь желание: как можно скорее, ценой каких бы то ни было лишений, но вернуться в Россию.С тревогой, но с твердой решимостью мы продолжали свой путь в глубь враждебной страны. Мне не хотелось бы возвращаться к подробностям моих печальных приключений. Замечу только, что до сих пор я принимала на веру мнение, что материальные лишения легче моральных страданий, теперь же я знаю наверное, что это так.
Паническое безумие было причиною всех ненужных, нелепых и безобразных жестокостей, происходивших в Берлине по отношению к русским. Но тут еще была мысль о собственной безопасности, заставлявшая действовать сосредоточенно и напряженно, а в таких условиях это спасительно. Вечером этого же дня я выехала в Голландию. Там было сравнительно хорошо: были друзья и деньги, но долго не представлялось возможности выехать в Россию или куда бы то ни было. Дни проходили тяжелые и длинные. Не было почти никаких известий о ходе наших дел: большая часть из вестей шла из германских источников. Не приходится и говорить, что эти лживые телеграммы сильно угнетали, и еще страстнее испытывалось желание быть в России: тяжелее всего была разобщенность с нею. Именно поэтому я чувствовала себя в это время немногим лучше, чем во время своего пребывания в Берлине.
Все последующее путешествие, как и самое возвращение, вспоминаю уже с точки зрения его необычности. Последний небольшой морской переезд от севера Швеции к нашей Финляндской границе я вспоминаю даже, как что-то забавное. Пароход был маленький, лишенный какого бы то ни было комфорта, плохой и без кают. Ночь была очень холодная и удивительно белая. Мы, конечно, зябли, дрожали от холода и поочередно подходили греться у большой трубы. Пароход шел шхерами. Это было изумительно красиво, и в ту минуту забывались все пережитые волнения, и не верилось, что где-то, в сущности недалеко, людьми проливается кровь за освобождение мира от немецкого варварства.
И вот теперь, вспоминая прошлое и все свои лишения, сравнивая их с теми неприятностями, которые были испытаны другими, я думаю, что мне было еще сравнительно хорошо, что судьба была ко мне еще милостива.
И все-же—того, что я пережила во время пути своего из Лондона в Петроград, тех следов, которые оставила во мне Германия, я никогда не забуду.
